При обсуждении на ВЭФ перспектив Дальнего Востока на благо общества генеральный прокурор Александр Гуцан озвучил цифры, от которых у любого инвестора похолодеет внутри.
За первую половину 2026 г. ущерб от экономических преступлений достиг 328 млрд рублей. Для сравнения: за тот же период 2025-го эта цифра составляла всего 126 миллиардов.
Рост 2,6 раза — не просто статистика, это бюджет целого российского региона, который растворился в воздухе. И самое пугающее здесь даже не сумма, а работа системы возврата денег.
Математика отчаяния: где деньги, Зин?
Генеральный прокурор привёл на ВЭФ убийственную статистику эффективности правосудия. Если в первом полугодии 2025-го государству удалось вернуть в бюджет почти 40% украденного (около 50 млрд руб.), то нынче показатель рухнул до жалких 8%.
Из 328 млрд возврат пострадавшим составил лишь около 26 млрд. Остальные 300 млрд можно записывать в графу «безнадёжные долги».
Гуцан признался, что прокурорам самим нужно оценить, как на эти показатели повлияло снижение контрольно-надзорной деятельности. Кажется, в попытке перестать «душить бизнес» контролеры случайно открыли все двери и окна для тех, кто привык работать по принципу «кради и беги».
Анатомия жадности: куда уходят миллиарды
Цифры сами по себе молчат, но экономисты знают, какие именно статьи Уголовного кодекса обеспечили впечатляющий рекорд. Генезис явления кроется в цифровизации экономики: чем больше мы переходим на онлайн-платежи и госконтракты, тем изощреннее становятся схемы.
На первом месте традиционно держатся госзакупки. Это классика жанра: завышение смет, фиктивные акты выполненных работ и контракты с фирмами-однодневками. Когда речь идёт о миллиардах на строительство дорог или закупку оборудования для больниц, уследить за каждой копейкой физически невозможно.
Второе место уверенно держит налоговое мошенничество. Схемы по незаконному возмещению НДС никуда не исчезли, они просто стали технологичнее. Сюда же добавились махинации с маркировкой товаров и трансфертное ценообразование, которое позволяет выводить прибыль в офшоры быстрее, чем налоговая успевает нажать кнопку «проверить».
Третий кит современного криминала — цифровые хищения. Взломы банковских систем социальной инженерии опустошают счета компаний. Здесь ущерб растёт просто потому, что один талантливый хакер теперь может нанести вред, сопоставимый с деятельностью целой ОПГ из 90-х.
Почему упало возмещение. Ловушка гуманности?
Падение возврата ущерба с 40% до 8% — это юридический триллер. Главная причина кроется в скорости работы преступников. Пока правоохранительные органы возбуждают дело, накладывают арест на счета и идут в суд, деньги уже десять раз прогоняются через цепочку конвертов и оказываются в криптовалюте или за рубежом.
Вторая причина — декриминализация части экономических составов. Государство взяло курс на либерализацию: предпринимателей стараются не сажать в СИЗО, заменяя меру пресечения на домашний арест или запрет определенных действий. Но пока бизнесмен пьёт кофе дома под браслетом, его активы успешно распродаются номинальным директорам-маргиналам. Арестовывать нечего — всё переписано на тёщу и дворника.
Как лечат экономику: кнут без пряника
Оздоровление ситуации требует хирургической точности. Одной рукой государство ослабляет вожжи, снижая проверки честного бизнеса, другой — должно бить молотком по пальцам воришек.
Генпрокурор предложил вполне рабочий инструмент: оценивать эффективность следствия не по количеству посаженных зэков, а по сумме реально возвращенных в казну рублей. Если следователь нашёл украденный миллиард и вернул его в бюджет — он молодец, даже если преступник отделался штрафом. Если посадил мелкого клерка, а миллионы так и не нашли — работа провалена.
Также необходимо внедрение искусственного интеллекта в мониторинг госзакупок. Человек не способен в реальном времени анализировать тысячи тендеров, а нейросеть видит аномалию мгновенно: например, когда компания с уставным капиталом в 10 тыс. руб. внезапно выигрывает контракт на строительство моста стоимостью в несколько миллиардов.
Чему учит Поднебесная
Как проблему решают соседи? Китай давно отказался от идеи перевоспитать коррупционеров исключительно тюремным сроком. Там действует принцип неотвратимости финансовой смерти.
В КНР существует жесточайшая привязка личного имущества чиновника или топ-менеджера госкорпорации к его официальным доходам. Если ты купил сыну Ferrari, а зарплата у тебя как у учителя — жди гостей из Центральной комиссии по проверке дисциплины. Они заберут всё: машины, квартиры, счета родственников до седьмого колена.
Кроме того, Китай активно использует систему социального кредита. Попался на экономическом преступлении — ты и твоя семья становитесь изгоями. Вам не продадут билет на поезд, не дадут кредит и заблокируют доступ к хорошим школам для детей. У нас такая мера кажется жесткой, но она убивает главный мотиватор воровства — возможность потратить награбленное с комфортом
Слова Гуцана на ВЭФ — холодный душ для экономики. Рост ущерба в 2,6 раза говорит о том, что старые методы контроля мертвы. Бизнес научился обходить запреты, а силовики потеряли хватку в погоне за показателями «палок».
Чтобы 328 млрд не превратились в триллион к концу года, прокуратуре придется вспомнить, что ее главная задача — не просто наказать виновного, а наполнить прохудившийся государственный кошелёк. Иначе рано или поздно отстраивать страну будет просто не на что.
Действительно ли бизнес стал воровать в три раза больше, или причина кроется в чём-то другом, «Свободная Пресса» спросила у кандидата экономических наук, главы Союза предпринимателей и арендаторов России Андрея Бунича.
«СП»: Андрей Павлович, цифра в 328 млрд рублей ущерба за полгода звучит пугающе для любого человека. Как вы считаете, это результат того, что воровать стали больше и наглее, или просто правоохранительные органы начали лучше считать?
— Я очень сомневаюсь, что воровать сейчас стали больше. И надо понимать, что экономические преступления — это широкое понятие, в которое входит очень многое. Причём все эти преступления имеют разное происхождение — например, связанные со злоупотреблением служебным положением, с распределением государственных средств — это одно.
Также есть статьи, связанные с предпринимательством — допустим, кто-то от налогов уходит. А это уже совсем другой характер преступлений. Поэтому, чтобы делать выводы, надо иметь разбивку по озвученным генеральным прокурором цифрам, чтобы понять, где максимальные хищения.
Может быть, это происходит при распределении госсредств. Я, кстати, склоняюсь к тому, что это как раз зависит именно от контроля над госресурсами. Но может быть и другое объяснение — в ужесточении экономической политики государства.
Например, чрезвычайно сильное фискальное, необоснованно завышенное бремя для предпринимательства, когда фактически правительством принимаются экономические меры, которые объективно не могут быть исполнены. Такое тоже возможно, я склоняюсь и к этому тоже, как к объяснению данных, которые сообщил Гуцан.
«СП»: Вы возглавляете Союз предпринимателей. И лучше многих знаете, что честному бизнесу сейчас тяжело дышать от проверок…
— В погоне за ликвидацией бюджетного дефицита, который возник совершено не по причинам экономических преступлений, правительство резко усиливает налоговое давление. И весь фискальный прессинг (бесконечные проверки, контроль того, кто, куда и сколько перечислил) ложится именно на бизнес. Естественно, это наталкивается на встречную реакцию предпринимателей с попытками всё это обойти.
Поэтому здесь палка о двух концах — в одном случае государство должно искать, кто у него ворует, но с другой стороны — правительство переоценивает возможности экономического давления на бизнес и на население.
«СП»: А как государству отличить добросовестного коммерсанта от профессионального махинатора?
— Понятно, что среди предпринимателей есть жулики, но сейчас перед государством стоит задача стимулировать частный бизнес. Об этом и Владимир Путин на ВЭФ сказал. Стране нужны частные инвестиции, мы без них просто не справимся.
Я давно говорю, что государство в одиночку не может всё оплачивать, это нереально. Оно и так взяло на себя огромные обязательства. Поэтому нам нужно стимулировать частный бизнес и создавать некое доверие между предпринимателем и властью, чтобы бизнесмены от мелких до самых крупных могли спокойно работать и решать многие задачи, сняв их с государства.
«СП»: В Китае у коррупционера забирают всё имущество вплоть до счетов родственников и блокируют детям доступ к хорошим школам. Может, нам тоже стоит ужесточить свое законодательство?
— Считаю, что это опасно, так как государство, распугав окончательно частный бизнес, окажется перед необходимостью покрывать гораздо больше в плане финансов, чем оно делает сейчас.
Поэтому, возвращаясь к вашему первому вопросу, эти цифры надо анализировать и не увлекаться устрашающими мерами. Боюсь, что статистика, которую сообщил Гуцан, может быть использована для новых репрессий против бизнеса. У нас же есть люди, которые думают, что главное — всех прижать к ногтю, давить, сажать — и сразу же деньги появятся.
Я, наоборот, считаю, что денег станет меньше, если проводить линию на ужесточение. Это очень опасная тенденция, которая называется системой с усиливающейся обратной связью. То есть чем жестче государство будет давить на бизнес, тем больше напуганные предприниматели, как подорванные, начнут выводить свои средства. Если попадём в такой круг, это приведёт к коллапсу экономики.
