При этом мелькнуло: сюжеты книг — например, о том, как в день смерти матери два брата, не сговариваясь, заказали гробы, каждый по отдельности, и с опозданием обнаружили приобретенный излишек, отвезли второй гроб на дачу, забросили на чердак (не пропадать же изделию!), там из-за этого гроба завелись призраки, — сюжеты эти имеют неожиданные последствия.
Тащил неудобный груз по улице, подцепив за проволочный каркас, в другой руке нес потемневшую от времени алюминиевую ванночку, в которой его купали в детстве. Или то была церковная купель из маленькой деревенской деревянной церкви, куда водила бабушка?
Прохожие, попадавшиеся навстречу, не удивлялись: несет человек венок — что особенного, значит, понадобился, привычно-обычный в обиходе предмет.
Он с горечью отмечал людское равнодушие к бедам ближнего.
Но постепенно осознавал (возвращалась трезвость рассудка): свершил никчемную, вредную покупку. Незачем венок впрок: коли беда грянет, тогда и надо хлопотать, а заранее не обременяться… Да и нести кошмарную ношу домой проблематично — переполошит.
Но мысль сверлила: зачем-то ведь волочет? Для чего-то обзавелся.
Он был из тех, кто ищет ответы.
2
На пути попалась овощная палатка, вошел и приценился к пучку зеленого лука. Лук лежал на прилавке большим стогом, продавщица в грязном белом халате захватывала руками в грязных резиновых перчатках небольшие снопики и бросала на весы.
Он хитро смекнул: купив лук, сможет избавиться от венка. И сказал ей, что не хватит сноровки нести и зелень, и венок, и ванночку, попросил разрешения на время оставить погребальный причиндал, пообещав за ним вернуться. Она согласилась, не заподозрив коварства.
Поставил венок в угол, взял завернутую в бумагу упаковку лука в охапку, чтоб казалась объемнее, прижал к груди, испачкав рубашку, на пол упали несколько зеленых перьев. Покинул магазинчик, испытав огромное облегчение: сбагрил! А девчушка пусть как хочет, так и выкручивается. Авось найдет применение зловещей принадлежности.
Бросил лук в урну на углу улицы, к урне прислонил старенькую ванну и скорее зашагал прочь, слегка сожалея о напрасно потраченных, можно сказать, выброшенных деньгах. И на лук, и на венок… Но этот морок теперь в прошлом.
3
Навстречу брел босой доходяга, увенчанный терновым венком. Они посмотрели друг на друга и разминулись.
Продолжая путь, он думал: Христос не боялся быть слабым, поэтому сделался спасителем слабых. А он от страха быть собой настоящим, подлинным, из опасения показаться слабым насовершал бездну непрощаемого.
Мысли смешивались, как в водовороте: вот зачем обдурил сейчас продавщицу? Как ей разбираться с этим венком? Выбросит? А сам не мог? Взял бы и выкинул, ни на кого не спихивая.
Всегда пользовался теми, кто был к нему расположен.
Льнувшую женщину (она, не таясь, призналась в чувствах) с подковыркой спросил: «А как же муж?» Она не смутилась: «Я ему открылась. Между нами нет секретов. Я ему доверяю. А он доверяет мне. Сказала ему: не могу с собой справиться. Сказала, что готова уйти от него. Он меня не отпустил»
«Бывают благородные мужья», — хмыкнул он.
«Да, он хороший».
«Набиваешь себе и ему цену?»
«Зачем? Знаю, что тебе не нужна».
Сформулировала точно. Ни в ком не нуждался. Люди были ступенечками, иногда гниловатыми, иногда скрипучими, иногда прочными и надежными, по которым всходил к успеху. Но и прочность не ценил.
Сплетался колючий, язвящий венок виноватостей.
С мамой постоянно был груб.
Не навещал отца в больнице, из которой тот не вышел. Много раз собирался поехать, да откладывал и не успел.
К трясущемуся в Альцгеймере деду был невнимателен.
На похороны бабушки вовсе не явился.
Сестра хлопотала об умиравшем муже. Безразличны ему были сестра и ее придурок.
Слегла тетка, сестра матери, а он прикидывал: бессмысленно платить врачам, потому что обречена.
Есть индивиды — не помнящие, не испытывающие сыновних и дочерних эмоций, есть те, кто питает смутные, неясные, грубые (животные?) предпочтения. Но он ведь был не таким!
Да нет, был. И куда более худшим, чем гипотетический вариант негодяя и лжеца.
Ближайший друг просил о помощи. Омерзительно его подвел.
Начальника, всегда его защищавшего, ославил и тайно предал. Холодно выбирал момент повыгоднее: у предательства есть свои удобные или непродуктивные сроки, шкала подлой прибыли, она растет или падает в зависимости от обстоятельств. Занял его место и продолжал с ним видеться, тот не подозревал, грешил на врагов.
Поувольнял подчиненных, бывшую свою ровню.
Любовницу, еще одну, очередную, гадко отшвырнул.
Изменял жене, приходил под утро, хамил, она, тишайшая, этого не заслуживала.
Не уделял детям должного времени.
Однажды, никто не видел, украл на рынке у полуслепой старухи баночку меда, забрал оставленный кем-то возле кассы кошелек. И денег-то не наварил…
Копились порывы покаяния. Пойти в церковь. Исповедаться. Но как эти мерзости батюшке изложить? Может, легче перед смертью чохом вывалить, когда священник придет соборовать? Все равно ведь обязан будет открыть подноготную. Получится извинительнее и короче: в общем потоке и ералаше многое проскочит, проскользнет незаметнее.
Но опять-таки сомневался: вдруг грянет склероз и позабудешь, в чем надо каяться. Покажется: не в чем.
Истоки терзаний, они с годами делались жгуче невыносимыми, лежали на поверхности: страшился проигрыша, поражения, отказа в выполнении своих просьб, не позволял себе безоглядности, хотя первое устремление неизменно было — рвануться на помощь, дать себе волю, сделать то, чего требует совесть, но не решался растратить (он-то знал: очень ограниченный) ресурс удачи не на собственные нужды, а на посторонних, иначе не сдюжил бы с взгроможденным на плечи грузом тягот. Преследовала боязнь: с ним, потерпевшим крах, обойдутся так же, как он обращался со всеми.
Да, при внешнем панцире неуязвимости был трусом.
А Христос трусом не был. Его тщедушных сил и доброты хватало даже на врагов! Но полагался при этом на поддержку и защиту Бога-Отца. А если надеешься только на себя, это другой расклад, другой коленкор.
4
Мнилось: мать гонится за ним по улице и взывает: «Я не успеваю отмаливать твои грехи! Пощади!»
Он свернул к храму.
— По-твоему, бывают люди, которым ничего не нужно? — утешил его батюшка. — Нет, каждый добивается своей цели, но маскирует недостойные желания. Большого греха за тобой нет — ну, дал слабину. Бывает. Впредь не допускай непотребств. Не имею права настаивать, могу лишь наставлять словом, но не подталкивать к делу.
Ощутил себя воскресшим.
Христос, выходит, повстречался не случайно?
Не напрасно, значит, купил венок?
Сияло солнце. И салютовали оливковыми веточками цветущие сады.
Он услышал голос:
— Те, которые в сутане, рассуждают об идеалах, о беспристрастности, о высоких целях, но иллюзии кончаются, едва речь заходит о личном интересе. Да, можешь стать честным, и женихи, что ухлестывают за твоей дочерью, они, спору нет, замечательные ребята, исчезнут, если сойдешь с круга — никто на ней не женится. Кто позаботится о твоей дочурке, когда утратишь статус и положение?
Пришлось ехать на поклон к малоприятному своему покровителю и клянчить:
— Можно временно устранюсь? Бог не велит участвовать в афере.
— Проваливай… — согласился тот. — Навсегда.
— Не навсегда. Дочку надо выдать замуж. Я ею не занимался, должен компенсировать.
— Сбрендил, мухлевщик, — сказал шеф. — Иди проспись. А Бога не припутывай, не вмешивай в земные дела. Разве не сказал Христос: «Богу богово, а кесарю кесарево»?
На улице ждал босой заступник.
— Сделай хоть что-нибудь правильно, — глядя в сторону, молвил этот, может быть, и не Христос.
Он поспешил в овощной, где оставил злополучный венок. Но наткнулся на запертую дверь.
Прохожие рассказали: продавщица накануне получила удар ножом — ревнивый ухажер заподозрил ее в измене с сотрудником похоронной конторы. Доказательства были налицо: венок, словно бы нарочно заготовленный для панихиды.
