Aleksey Smyshlyaev/Global Look Press
Обсуждали Довлатова, вспоминали страстно, с любовью. И это было замечательно. Я вообще не понимаю, как можно Довлатова не любить. Лично его не знал, к сожалению. Да, он был разным, ну а как же. Но вот книги его великолепны. Он так чувствовал слово, как мало кто. Русский язык — это его страна, планета, он там был счастлив. Он сам был, казалось, героем всех своих произведений. И антигероем тоже. Вернее, это не он, конечно, но его светлый образ. Все, о чем он писал, так похоже на реальность, но все равно додумано, придумано им. По-своему это сказка обыкновенная, основанная на реальных событиях. А еще он мог повторить то самое, чеховское: краткость — сестра таланта. Мог поставить многоточие и вообще потом уже ничего не писать, но ты все понимал, представлял. И не надо слов, лишних слов.
Довлатов — герой иронический, вернее, самоиронический. Он так относился к себе, к миру вокруг, к людям, его окружающим. Ирония — мать таланта. И Волгин, и Рейн, знакомый с Довлатовым по Ленинграду и по Нью-Йорку, это оценили. Так понимали Довлатова, восхищались им. Впрочем, он совсем не просил, чтобы им восхищались. Он просто жил, любил, писал. И, конечно же, вернулся бы в Россию. Стал бы там наверняка таким любимым, популярным. То, чего он был лишен в СССР, где его, мягко говоря, не понимали.
И сейчас есть писатели, говорящие про него: ну, это фельетонист. Всего лишь. Я знаю этих писателей. При всем уважении, они просто так не умеют, как Довлатов, вот и всё. Они тоже хотели бы поставить отточие и ввернуть тем самым бездну смыслов. Но не знают где. Вот поэтому они принижают Довлатова под себя. А зря. Дотянуться бы до него, огромного, но не получается. Ни у кого. Вот так.
