тестовый баннер под заглавное изображение
По внешности не определить.
Видят прежде всего улыбку. Обаятельную, радушную. Черная бабочка, белые брюки и белая сорочка дополняют образ. Эту сорочку называю манишкой. И жену Машу перелицевал в «манишку». Дескать, манкая. Почему не польстить, не сказать приятное, если это ничего не стоит?
* * *
Те, кому некуда броситься за справедливостью, слагают обо мне мифы, называют «воплощенной добродетелью»: «Этот отшил? И этот? А вы обратитесь к этому» (это про меня). Я не отказываю, проявляю заботу.
Иногда хочется умереть (понарошку), чтобы убедиться, сколь многие будут безутешно горевать, вспоминая мое участие в их судьбе.
И только одно страшит: там, наверху, когда заглянут мне в душу, заглянут так глубоко, как на земле не способны, обнаружат — ни капли сострадания в ней не было.
* * *
Кто-то настойчиво стучится (будто в дверь колотит) в левую лопатку. Ни на секунду не оставят в покое! Я удавье поворачиваю голову:
— Вам чего?
— Далеко до вокзала?
Наглецу не взбредет извиниться, ведь нарушил личное пространство. Но ему (всем и каждому) важно получить свое, оттяпать толику чужого времени, внимания, бытия.
— Три остановки, — растягиваю губы в синтетической улыбке.
— А вы дальше вокзала едете? Скажете, когда выходить?
Я мгновенно забываю о дебиле. Мысли текут привычным руслом. Вдруг отчаянный вопль:
— Как же так?! Мы проехали! Вы обещали…
Ничего не обещал. Но извиниться не сложно:
— Вам чуть-чуть назад, увидите здание с башенкой…
— Чушь! — вмешивается тетка с ближайшего сиденья. Явно из породы, которой больше всех надо. — Это сколько ему придется шкандыбать! Три перегона! А вы — пешком. Зачем вводите в заблуждение?
С какой стати тварь суется? Предъявляет претензии? Ей-то что? Ах да, больше всех надо. Ей тоже улыбаюсь. Обезоруживающе.
— Ну уж и три…
— Хотите отбрехаться? А если человек опаздывает на поезд?!
Да хрен с ним! Ну и опоздает… Мир не рухнет.
От меня не убудет. От меня не убыло, когда по мне и моей обаятельной физиономии шарашили кулачищами, превращали в грушу для битья… Я улыбался — до помутнения рассудка. А едва подворачивался случай, колошматил и лупцевал в ответ. «Попасть под его левую хуже, чем под электричку» — говорил о моих талантах тренер. Но уже в ранние годы я осознал: добровольно никто не хочет быть изволтуженным, отметеленным, осиняченным. И всегда хочет быть отомщенным.
* * *
Вижу стекленеющие глаза соперников. У того, кто пропустил хук в челюсть, меркнет свет в мозгах. И кажется (и мне казалось): погасли прожекторы, наступила тьма. Четыре минуты, и мрак станет необратим.
Отстраненность и беспристрастность — пустые термины. Невозможно быть безразличным и беспристрастно взирать на перевозбужденных, беснующихся на трибунах ненасытных алкателей адреналина. Кто-то из таких, кому недостало стычки в пухлых перчатках, убил моего отца. Темной ночью в переулке. Напал с ножом. Улыбаясь при этом.
Во мне нет безразличия, когда воображаю тот темный закоулок и размышляю о скромных своих возможностях и малой своей власти.
Могу всего лишь пощадить рухнувшего и остановить впавшего в раж. Прервать избиение или не заметить рассеченной брови. С невозмутимым видом и неизменной улыбкой платочком прикоснуться к расквашенному чужому носу. И не дать отмашку при нокдауне. Мне дано весело крикнуть «брейк!» или начать отсчет, когда обмякшая туша валится с ног: «Раз, два, три… девять… По углам!», что означает: до десяти метать цифры не обязательно, вертикально стоящему победителю место в очерченном канатами углу, а горизонтально лежащего павшего унесут или уведут под белы руки.
Ненавидящих, однако, не угомонить. Будут караулить миг, чтобы нанести удар исподтишка и из-за угла. Они и посейчас радуются, что прикончили моего отца. Горюют, что не добили меня, когда был мальчишкой.
И когда кого-то бьют — в сытые или изможденные рожи, бьют до месива, — я не сожалею.
Был бы жив отец, я не стал бы злопамятным.
* * *
Утром улыбаюсь жене. Манишке. По натуре неулыбчивый, улыбаюсь. Днем еду к работодателю сына. Сыну повезло: его начальник — вибрирующий рохля. Но без моей улыбчивой подпруги этот рохля турнул бы сына с должности. Что ж, слабостями шефа моего сына повелеваю я.
Многим, кому отказано в благорасположении начальства, я не прочь подсобить. Магия моей улыбки волшебна.
Потому, полагаю, меня и выбрали, и назначили строгим рефери. Вручили револьвер. И патроны.
— Сделай общество лучше. Устрани тех, кто мешает процветанию. — Но предупредили: — Такой же револьвер получил вырубивший тебя на ринге Огненно-Рыжий. Он тоже одержим безупречным бескорыстием.
Вечером я собрал бывалых, продубленных боями без правил близких друзей.
— Каждому даю охранную грамоту вершителя справедливости — сказал я.
* * *
Едва я поставил ногу на ступеньку, водитель автобуса захлопнул дверь. Вместе с лодыжкой зажало правую кисть, ее я выдернул и освободил. А вот рукав плаща зацепился за что-то внутри, я услышал треск рвущегося материала, пришлось скинуть плащ, обрывок рукава, узкая полоска материи висела, зажатая створками.
Я выстрелил в шофера, запоздало затормозившего. Плащ был безвозвратно испорчен.
* * *
Из лимузина я заметил ветхий домишко, тулившийся средь высоких светлых многоэтажек.
— Некрасиво, — сказал я сопровождавшему меня помощнику и указал на хибару.
На обратном пути увидел: меж высокими башнями образовался провал — как в челюсти, на месте вырванного или вышибленного точным ударом зуба. На освободившемся участке трудились строители.
Грязи и некрасивости становилось меньше.
* * *
Есть люди, которых не изменить. Не переделать. Не перевоспитать. Они отравляют атмосферу, заражают нигилизмом. Хотя внешне могут выглядеть пристойно и опрятно. Таких правильнее изолировать. Или постоянно контролировать. Но очень хлопотно: следить за каждым. Я предложил от них избавиться.
Это вызвало споры.
Я сказал:
— Прежде чем начать порученное мне дело, я достаточно хорошо изучил человечество. Мой собственный опыт свидетельствует: выплеск агрессии не дает избавления от нее, а разжигает страсти.
Со мной согласились:
— Ты достоин решать, кто исправим, а кто коррекции не подлежит.
* * *
На улицах узнавали шибче прежнего. И радовались, как водится. Но были те, кто бледнел, неестественно улыбался, пытался улизнуть. Я брал на заметку и тех, кто подхалимски кланялся, и тех, кто убегал. Трусость и льстивость — отвратительные качества. Трясет от притворной покладистости и искреннего заискивания.
* * *
Не так просто, думал я, лишить человека жизни. Пусть плохого, пусть вредоносного, но превратить его в ничто означает лишить шанса сделаться лучше. Да, поручено выпалывать сорняки, но могу ли знать наверняка: правильно или ошибочно поступаю?
И все же постепенно я наводил порядок. От мысли, что вместе с уничтоженными уходят под землю и навсегда исчезают заразные болезни и заразные деструктивные мысли, становилось отрадно. Но не давало покоя: кто виноват, что отщепенцы стали непригодны для светлой жизни? Сами виноваты, безусловно. Но причастны и те, кто сделал их такими в угоду себе.
Я отправился к особняку Рыжего.
В дальнем конце сада сверкнула его огненно-рыжая шевелюра и скрылась за мраморной колонной. Он обитал в просторном поместье. Я наугад выстрелил, не надеясь раздробить колонну, за которой он прятался. Ответная пуля чиркнула по стене, обдав меня мраморными брызгами, гулкое эхо выстрела прокатилось по окрестностям. Рыжая кошка метнулась от стоявших возле дверей его дома сумок, в зубах она тащила украденный целлофановый пакет с замороженной рыбой. Я пальнул по ней — сперва в шутку, потом входя в охотничий раж. Хотелось и не хотелось попасть в нее, но, коли охота началась, необходимо поразить жертву. Еще раз выстрелил — и опять промазал. Неожиданно кошка со злобным шипением бросилась на меня. Хлесткие тугие звуки выстрелов разнеслись в воздухе, кошка агонизировала в забрызганной кровью траве, щерилась, лапы перебирали воздух, словно бежала она по невидимой воздушной дороге.
— За кошечку шкуру спущу! — закричал Рыжий и выскочил из арки. Пистолет матово блестел в его руке. Я отступил к стене, сердце отчаянно колотилось, горло сжималось, с трудом удавалось втянуть в себя воздух. Не целясь бабахнул. Рыжий отпрыгнул, но, наверное, если бы знал, в кого попадет миновавшая его пуля, не стал бы уворачиваться. Его старушка-мать, открывшая в тот момент дверь, охнула, из рук ее посыпалась посуда. Она упала на звякнувшие осколки.
Когда-то Рыжий положил меня на ринге, теперь сам корчился, под ним растекалась жирная вишневая лужа.
Путь к безоглядным преобразованиям был открыт.
